Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Вирш на понедельник vol.261



Из тучи школьников любила лишь Игнатку
Учительница бедная одна.
И плакала порою за тетрадкой
Украдкою она.

Все снилось ей — в разгаре чудном лета,
Предельно счастливы, спешат они в музей.
Сияет день. Дымится сигарета
Во рту у ней.

Андрей Товмасян

Цитатка на викэнд vol.259



Учитель городского училища порол по субботам в бане свою жену; иногда она вырывалась от него, и нагая, толстая, бегала по саду, он же гонялся за нею с прутьями в руках.
Соседи учителя приглашали знакомых смотреть на этот спектакль сквозь щели забора.
Я тоже ходил смотреть — на публику; подрался с кем-то и едва не попал в полицию. Один из обывателей уговаривал меня:
— Ну, чего ты разгорячился? Ведь на этакую штуку всякому интересно взглянуть. Такой случай и в Москве не покажут

Максим Горький
«Сторож»

Гормональный сбой

Люди не выносят, когда кому-нибудь хорошо
Михаил Жванецкий



Сегодня я, как дитя, проснулся на час позже запланировано-регламентированного времени. Что случилось с будильником – отключил я его во сне, или забыл выставить – не важно. Поразительно – и прекрасно! – что глубоко и спокойно дрых лишнее…
Как в детстве – когда в школу чуть не ремнем подымали.
Как в юности – когда на экзамен водой отливали.
Как в зрелости – когда правильно выстроил жизнь…
И ведь не бухал вчера!

Я обрадовался – и даже почти испугался. Кинулся давление мерить: вдруг болею? Нет – в пределах нынешней нормы.
Я вспомнил: вонзил вчера на ужин блинцов с поджаркой-сыром-майонезом – трудновато потом засыпалось… Но такое со мной бывает регулярно.
Я в окно поглядел: небось катаклизм какой приключился? Да так – на вид зима-зимой, разве потеплело чуть…
Странно, коротко говоря.

А потом я сел за стол, обнажил ручку, хлебнул кофию, скрипнул мозгами – и сообразил.
Collapse )

Вирш на понедельник vol.198



Было время, процветала
В мире наша сторона:
В воскресение бывала
Церковь божия полна;
Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса,
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.

Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта;
Нива праздно перезрела;
Роща темная пуста;
И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, —
Тихо всё. Одно кладбище
Не пустеет, не молчит.

Поминутно мертвых носят,
И стенания живых
Боязливо бога просят
Упокоить души их!
Поминутно места надо,
И могилы меж собой,
Как испуганное стадо,
Жмутся тесной чередой!

Если ранняя могила
Суждена моей весне —
Ты, кого я так любила,
Чья любовь отрада мне, —
Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей,
Уст умерших не касайся,
Следуй издали за ней.

И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь,
Где б ты мог души мученье
Усладить и отдохнуть.
И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах;
А Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах!

Александр Пушкин
«Пир во время чумы»

Цитатка на викэнд vol.168



Негативную информацию о своем мужчине распространяют преимущественно женщины, которые на нем паразитируют. Которые не паразитируют, но недовольны своими мужчинами, стараются не говорить об этом, так как плохой имидж их мужчины ухудшает их собственный имидж. Если мужчина плох, и ты с ним живешь, значит, хорошему ты не нужна. Неудачница

Олег Новоселов
«Женщина. Учебник для мужчин»

Числа

Чувак заходит в древнеримский бар, поднимает два пальца:
– Пять пива, пожалуйста
из истории



Звонит Андрюха, трындим за жисть – и вдруг я формулирую:
– Встаю по второму будильнику. Два часа работаю. Ухожу в лес – на два часа, приношу два веника. Возвращаюсь в два...Collapse )

Из ненаписанного vol.11

О, женщины! Вы мой электорат
Владимир Вишневский



Однажды, когда компьютеры были большими, я учился в школе.
А может, компьютеров-то и на свете не было – времена баснословные...
Единственное, что можно сказать достоверно о том периоде жизни – средневековье своей юности претерпевал я в провинциальном городишке (довольно гнусном, между нами говоря), а к женщинам относился по-товарищески, как к ровне.

Оба эти недочета я впоследствии, поумнев, исправил.
Переехал в столицу, где жить в расцвете сил, безусловно, лучше. Как грицца, гении рождаются в провинции, умирают в Париже, хе-хе... Но счас не об этом.
Что же касается женщин...

Collapse )

Фатальный оптимизм

Спустя много лет, когда забываешь муку выбора и оторопь ошибок, кажется, что всё образовалось само
Юрий Поляков
«Замыслил я побег»



Многих из нас посещают воспоминания.
Даже, может, всех.
Правда же?

Это похоже на вспышки во тьме. Ты живешь, будто движешься по ночной дороге. Даже если она известна, многажды пройдена, сумерки времени подбрасывают сюрпризы – подобно выскочившему под колеса лосю. Уворачиваешься от него с разной степенью успешности, едешь дальше – бытие продолжается...
Когда всё более или менее стабильно, видимость хорошая, ровно гудит мотор, в баке хватит до заправки – начинаешь замечать по обочинам или за кормой проблески.

Они коротки и неясны.
Разных цветов.
Насыщенны или тусклы...

Одни мелькнут и канут – раз и навсегда, скользнут по касательной к сознанию, не оставив следа.
Но есть упрямые. Появляются нерегулярно, с любых сторон, при непохожих обстоятельствах. Ты можешь даже воспринимать их неодинаково – как стук дождя в окно бывает убаюкивающей медитацией, а в другой раз чудятся ломящиеся злодеи.

И однажды такое видение-воспоминание, повторяясь, накапливает критическую массу – и проходит точку невозврата: остается с тобой.
Начинает жить: снова и снова рассматриваешь эту картинку или ситуацию, которой может быть в обед сто лет. Отвлекаешься на «дорогу», выкидываешь, кажется, из головы, но как только всё опять спокойно – оно тут как тут.
А потом...

Видение выходит из фонового режима и вклинивается в мысли.
Воспоминание набирает вес, фактуру, становится осязаемым и периодически заслоняет реальность.
В конце концов щелкает тумблер: понимаешь – не отмахнуться. Принимаешься анализировать, догадываясь, что не просто же так. Накладываешь наваждение на текущую жизнь...

И случаются озарения.
Распознавание знаков.
Понимание, какого хрена ты сейчас оказался именно в этой точке бытия, а не в более лучшей например.

А вот такого, сука!

* * *

Потому что в восьмом классе был чудный вечер, переполняло желание писать стихи, а надо было переводить длинный муторный немецкий текст к завтрему, и ты плюнул и позвонил Марише, и она продиктовала готовый перевод по телефону, и ты повадился, и начхал на немецкий в целом, получая отличные отметки, а служить в армии довелось в Германии, и был там момент, когда знание языка могло повернуть всю судьбинушку на иные рельсы – а стих, который ты вместо всего этого написал тем чудным вечером, оказался, между нами, говном.

Потому что в прошлом веке прелестным августовским утром ты проспал на вступительный экзамен в ВУЗ, и ворвался в аудиторию вместе с какой-то девочкой, а все места были заняты кроме двух, и толкнуло что-то в грудь про важный выбор, и дернулся влево, а пошел вправо, и сел в серединке, а девочке осталось сесть с краю, и начался экзамен, и это был пиздец, а перед девочкой сел экзаменатор, стал писать решения задач, а девочка из-за плеча его всё списала, получила, сучка, пятерку, а ты еле тройку вымучил, и не поехал учиться в Питер, где сгинул бы давно или уже бы Нобелевку получил, а вместо этого описал сие в неоконченном по сю пору романе и принялся бить баклуши в Минске, где нашел радость и встретил счастье, и ту самую девочку, между прочим, того, а потом бросил, гад – а роман, который ты без всего этого не начал бы, а теперь никак не закончишь, с течением лет кажется, честно говоря, всё бо́льшим говном.

Потому что великолепным затерянным во времени днем ты жег на быстрой послушной машине, горлопаня во все легкие песню из приемника, и перепутал педали, врезал вдруг по тормозу, и с ревом громыхнула внезапно фура по тому месту, где ты оказался бы через мгновенье, нажав на газ, и быстро бесхлопотно улизнул бы из этого суетного бессмысленного мира, в коем сейчас сидишь, за окном зима, в дверь стучит старость, а на часах еще так далеко до обеда, и пишешь вот эту вот ахинею, не понятно кому нафиг нужную – ведь говно же, не?

И так далее.

* * *

И вот ты – озаренный, всё понимающий – валишь себе дальше, делая что можешь в том месте где ты есть.
По СВОЕЙ дороге.
Она для тебя создана, тебе предназначена – только с тобой и существует.
Потому что, внимательно вглядываясь во вспышки, честно разбираясь в воспоминаниях, понимаешь абсолютную неизбежность прошлого.
К закончившейся войне не приготовишься.

У истории бывает сослагательное наклонение – а у тебя нет.
Только мечты о прошлом.

Сила духа

Мы сыграли с Талем десять партий –
В преферанс, в очко и на бильярде, –
Таль сказал: «Такой не подведет!»
Владимир Высоцкий



Однажды студенты Инакенций и Волосатов проснулись после вчерашнего.

За окном каркнула птаха, возвещая, что там, в бренном мире, началась третья пара. Общежитие булькало и переливалось обычной бессмысленной радостью, как бы сообщая этому самому миру – плевать я хотело.

Первым долгом студенты направились в столовую – благодаря вчерашней победе в преферансе они располагали средствами даже после бурной ночи. С угрюмой жадностью съели много пищи, богатой холестерином, сахаром, двуокисью углерода и кефирными грибками – всё что нужно истощенному развлеченьями юному организму. Вкусно после этого закурили и задумались.
Если внимательно разобраться: учиться поздно – решать про вечер рано; можно бы поехать бутылки сдать – дык ведь еще карточные деньги не кончились...

– А чо это ты вчера девкам про свой шахматный гений втирал? – спросил Инакенций, жмурясь на солнышко.
– Да ну? – удивился Волосатов.
– Ну да!
– Хм... – Волосатов поперекатывал сигарету из угла в угол рта. – Ах, да... И ничего я не втирал! Просто со свойственным мне богатством мышления и яркой метафоричностью объяснял Наташке, что у нее этот... цуц... гугц...
– Цугцванг? – участливо подсказал Инакенций.
– О. Точно! Внушал, понимаешь, этой телке неразумной, что партия проиграна, я прессингую по всему полю и пора, короче, капитулировать – тем более у нее в комнате никого...
– И как? – подмигнул Инакенций.
– Мат! – весело, но как-то неопределенно ответил Волосатов. – Но вообще, я владею этим древним искусством. У меня склад ума шахматный. Кто-то из великих (кажется, я) сказал: в игре, как на экзамене, главное – психология...
– Интересная мысль! – Инакенций стрельнул окурком по урне. – Пошли, сыграем?

* * *

Василий Иванович Чапаев учил: договаривайтесь на берегу.
Так вот, по дороге к общежитию в товарищах обнаружилось разногласие.
Нет, сперва они сошлись в том, что играть на деньги глупо – делить там почти нечего, да и тратить придется все равно сообща. После же зашли в тупик: Инакенций предлагал наказывать проигравшего ремнем по жопе – чтобы знал, сука; Волосатов настаивал на более гуманных подсрачниках, пробиваемых ногой с разбега. «Как пенальти! – горячился Волосатов. – Добавим интеллигентской забаве благородного футбольного атлетизма!» В конце порешили, что победитель выберет из этих двух призов – на свой вкус.
(Мысль просто сыграть – без интереса – даже не пришла, за своей очевидной абсурдностью.)
Второй препоной к состязанию – хоть и не такой важной – оказалось отсутствие в общежитии собственно шахмат. Пацаны на заданный вопрос фыркали, девчонки крутили наманикюренным пальчиком у виска.
Сие поразительное обстоятельство деморализовало Волосатова.

– И это авангард советской молодежи! – причитал он, взмахивая руками. – А еще боремся за звание общежития высокой культуры быта... Поехали на пиво?
Инакенций сохранял бодрость.
– Но-но – не соскакивай! – поблескивал он глазами, обходя комнату за комнатой. – В конце концов, страна наша – тюряга, сидим за железным занавесом – так что, в крайняк, клетку расчертим, фигуры слепим!

Волосатов, потерявший кураж, плелся сзади, пересыпая монеты из кулака в ладонь. «Шесть бокалов, по два яйца...» И вдруг остановился.

– Бля!!! – взревел он. – Вспомнил! У Мироныча – вахтера нашего! На тумбочке возле дивана! Он на них чайник ставит...

* * *

Устроились на верхнем ярусе кровати, потому что на нижнем кто-то спал – несмотря на магнитофон, звучавший на индустриальной громкости. Постель была растерзана, как после милицейского обыска – Инакенций сгреб всё в кучу и свалил на спящего. Волосатов приглушил музыку. Студенты уселись на голом матрасе, скрестили ноги.
Расставили фигуры, разыграли цвета.

– Эх, устал я после карлсбадского турнира... – Волосатов с хрустом потянулся и двинул королевскую пешку.
– Гроссмейстер сыграл е2 - е4! – ахнул Инакенций и схватился за голову. – Шахматный мир в беспокойстве!
– Главное – плодотворная дебютная идея! –Волосатов важно закурил. – К тому же я где-то слышал, что этот ход мне ничем не грозит...
Спящий внизу промычал неразборчивое и заворочался в груде белья.

– Вам мат, товарищ гроссмейстер, – сказал Инакенций через некоторое непродолжительное время. Потер руки и спрыгнул с кровати.
Волосатов с недоумением смотрел на доску и с возмущением на недокуренную сигарету. Инакенций копошился в шкафу.

– Сымай штаны, – кротко сказал он, поигрывая ремнем с увесистой бляхой.
– А чо по голому-то?! – вскинулся Волосатов. Фигуры на доске подпрыгнули и раскатились аки бильярдные шары. – Мы так не договаривались!
– Мы по жопе договаривались, а не по штанам, – Инакенций плотоядно щелкнул ремнем. – Эх, какой красивый блицкриг ты рассыпал! Я полагаю, шахматные журналы заплатили бы недурные деньги, если б имели возможность его напечатать... Сымай!!!

* * *

– ...Ох, вы мускулы стальные, пальцы цепкие мои... – напевал Инакенций, небрежно двигая фигуры. Волосатов установил локти на колени и крепко прижимал ладонями уши к черепу.
– Мат! – объявлял Инакенций. Волосатов со спущенными штанами ложился на матрас, вдавливая уши в голову еще крепче. Раздавался неприятный звук – точно колобашку теста с размаху шлепали на стол. Волосатов с напряженным выражением лица натягивал штаны и бережно усаживался на место.
– Еще! – хрипло говорил он.

– ...Ох, вы сильные ладони, мышцы крепкие спины... – подвывал Инакенций, делая ход. Волосатов держался за уши и мерно раскачивался, поочередно отрывая от матраса ягодицы – будто проветривая.
– Мат, – устало говорил Инакенций. Волосатов, глядя сквозь пространство, ложился в позицию. Сочный шлепок отдавался в ушах. Шуршала материя, осторожно скрипела кровать.
– Еще! – шипел Волосатов.

* * *

За окном потускнело. Каркнула птаха, возвещая приближение вечера, шепчущего и манящего, не имеющего отношения к интеллекту или психологии. Спящий проснулся и ушел, подарив диким взглядом сидящие враг напротив врага фигуры.
Магнитофон давно заткнулся и смотрел с недоумением, непривычный к подобному обращению. Воздух в комнате сгустился.

– ...Королей я путаю с тузами и с дебютом путаю дуплет... – бормотал Инакенций, почти не глядя на доску. – Слышь – хорош, может?
Волосатов, не снисходя до дискуссии, спускал штаны.

Заходили пацаны. Шутили. В душной атмосфере шутки умирали. Перестали заходить. Заглядывали в дверь, озабоченно шушукаясь. Собрались в коридоре, задумчиво курили.

– Еще! – прохрипел Волосатов.
– Да паш-шол ты! – вдруг всхлипнул Инакенций и выскочил из комнаты, громыхнув дверью.

* * *

Общежитие булькало и переливалось нарастающей вечерней радостью. Пацаны, курившие в коридоре, забыли про шахматистов и соображали на вечер.

Скрипнула дверь.
Вышел Волосатов. Был он несколько излишне румян, держался очень прямо. Пацаны замолчали.
Волосатов прикурил у ближайшего и аккуратно, перебирая пальцами по стене, опустился на корточки. Выдохнул и замер, как игрушка с разрядившейся батарейкой.

– И чо? – спросили пацаны. – Как Инакенций?
– Слабак, – Волосатов зажмурился и сплюнул. – Сдался.

Вирш на понедельник vol.59



Заведи себе тетрадку
И записывай подробно,
Кто кого на перемене
Сколько раз куда послал,
С кем учитель физкультуры
Пил кефир в спортивном зале,
И что папа ночью маме
Тихо на ухо шептал

Григорий Остер
«Вредные советы»