September 7th, 2017

ПрОжог. Четвертый пост

Любой анекдот – это драма. Или даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком
Алексей Иванов
«Географ глобус пропил»



…Когда она перекатилась на простыне, и в том месте, что соприкасалось с разделяющей ягодицы щелкой, Инакенций увидел влажную полоску, он понял, что осень будет сухая и солнечная…

* * *

Рано или поздно (вот глупое сочетание, правда?) в жизни каждого человека наступает такой этап, когда весь смысл и бессмыслица жизни, все радости-горести, цели и стремления существования ставятся в зависимость от того, как он себя физически чувствует, просыпаясь утром.
Следующий этап – это когда, протестировав организм и соответственно себя ощутив, он с интересом выглядывает в окно. Солнце, дождь, холод, жара – такие, совершенно равнозначные с философской точки зрения, явления – дополнительно корректируют ощущения от жизни.
И так далее.
Словом, вырисовывается тенденция: с годами человек становится все более зависим от того, на что он повлиять не в состоянии.
А нам говорят – мудрость, свобода, обеспеченность…
Ерунда.
Живя, мы все больше запутываемся в паутине бытия. И наступает момент, когда нас спеленывает окончательно.
Это и есть смерть.

* * *

Рано или поздно все превращается в привычку.
Но сегодняшнее утро было необычным. Вчера, когда Наташа уже добинтовывала в который раз раскуроченные раны… (Кстати, Инакенций отчего-то перестал воспринимать ее как сексуальный объект…) …и взорванный мир в инакенцьевых глазах понемногу фокусировался, Рвач жизнерадостно сказал:
– Ну что, брат – завтра на операцию… Спину и задницу, в принципе, могу выписывать хоть сейчас, а вот рука… Надо ее почистить – обрезать лишнее мясо, обстрогать слегка. Проще говоря – некрэктомия… Но ты не бойся! – он подмигнул. – Наркоз, все дела… Завтра с утра не есть и не пить!
– А можно, – жалобно сказал Инакенций, – вы меня выпишете со спиной и жопой – а руку, нахрен, себе оставьте и делайте с ней, что хотите…

Утро было необычным, потому что предвещало неизвестность.
Инакенций пристроился у окна – про курение Рвач ничего не говорил! – и смолил третью сигарету кряду. Перед глазами стояла одна сценка: как 2 дня назад Гуся привезли с вот такой вот, предстоящей ему сегодня, операции…

* * *

…Инакенций с Товарищем как раз сели обедать.
(Сегодня дежурила Мадмуазель, поэтому на обед у Инакенция было: суп прентаньер, каша а ла рюсс, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон и маседуан де фрюи с бутылочкой аусонского кларета.
Ну, шучу, шучу…)
Вдруг – бум! трах! – дверь в сторону – въезжает Гусь на каталке. И колбасит его, как Маугли, объевшегося мороженым. Подкатывают каталку к кровати, сравнивают высоту… А он, надо сказать, кроме колотуна крупного, еще глазищами выпученными вращает в разные стороны.
Неадекватное зрелище…
Подходят санитарочки, Инакенций с Товарищем из-за стола подхватываются – помочь, типа, – а Гусь: «Я сам!» – и, уверенно так, ползком-крючком, на койку родную, да под одеяло…
Укладывается Гусь, закапывается с головой…
Санитарки, качая головами, удаляются…
Инакенций с Товарищем продолжают свой table d’hôt …
И вдруг, всхрапнув скаковой лошадью, приподымает Гусь лицо и тоном, будто продолжает длинный рассказ, прерванный исключительно для глотка воды, вещает:
– …Так вот, пацаны. Прихожу в себя – темень, искры какие-то разноцветные, голоса: «Не спать!», «Просыпайся!», «Открой глаза!» Ну, думаю – пиздец: нажрался, лежу где под забором и ментам под раздачу попал!
Товарищ от неожиданности захлебывается супом. Инакенций сильно давится куском хлеба. А отхаркавшись, откашлявшись, стерев слезы с побагровевшего чела, думает: «В тихом омуте… И этот – благообразный семейный кабальеро – и он… Кто бы мог подумать… Прав был Дюрренматт: если произвольного зрелого мужчину взять и, не объясняя ни слова, посадить в тюрьму лет на 15 – в глубине души он будет знать, за что…»

* * *

Инакенций вздохнул и выплюнул окурок. Рядом, дочавкивая свою кашу, примостился Гусь. Инакенций взглянул на него с неприязнью – вот же, гад, у тебя уже все позади…
– А тебя зато сегодня на перевязке мучить не будут! – сказал Гусь, будто угадав инакенцьевы терзания.
– Тяжело в лечении – легко в гробу! – философски ответил Инакенций.
Они замолчали, глядя с высоты на зреющее утро. Особо нежное, как перед расстрелом, солнце золотило кучи строительного хлама возле корпуса напротив, изумрудило вспотевшую с ночи травку на откосе, брильянтило несметные пустые бутылки, разбросанные в этой травке…
– И никто, главное, не собирает! – с раздражением сказал Инакенций. – Лежат себе…
– Да-а… – протянул Гусь. – У нас бы в Гатово не лежали…

* * *

Время тянулось к полудню. Гусь и Товарищ уже вернулись с перевязки, отвратительно бодрые – как висельники, которым сообщили, что веревку подвезут только завтра.
Инакенций весь истомился ожиданием. Даже игривые sms-ки, которыми он дразнил Мадмуазель (типа «а правда, что французы все ударения делают на конце?» или «она французского не знала, но языком владела в совершенстве»), не развлекали. От курева першило в горле…
И тут в палате номер шесть появился очередной жилец. Тот самый, коего не хватало до полного комплекта – но по которому, надо признаться, Инакенций, Товарищ и Гусь вовсе не тосковали.
Санитарки ввели под руки мрачнейшего мужика с прокуренными хохляцкими усами. Он безостановочно глухо что-то бубнил. Пузо натягивало расписную, с косым воротом рубаху. Для полного юмористического образа обритую его голову венчал причудливый тюрбан из бинтов и салфеток, прихваченный фиксирующей сеткой. При определенной живости воображения эту конструкцию можно было воспринять за эдакий гламурный оселедец.
Мужика подвели к пустующей кровати. Старожилы радостно насторожились.

Здесь требуется небольшое лирическое отступление.
Палата наших друзей блистала свежестью. Из ремонта – неделя. Все так мило, по-советски – стены, заплеванные вместе с батареями и розетками толстой мажущейся желтой побелкой (пожёлткой?), линолеум под паркет и деревянные стеклопакеты.
Château des fleurs…
Да это б и не беда… Хуже то, что мебелью комплектовалась она явно по остаточному принципу.
Кровати сюда собирали со всего отделения. Отдавали, разумеется, что не жалко. Инакенций с Гусем по прибытии обследовали каждую.
Занятная штукенция оказалась: одна душераздирающе скрипит; вторая имеет 100 к горизонтали что в длину, что в ширину; третья вообще бешеная – в самый мирный непредсказуемый момент она вдруг встает на дыбы, из-за чего устало почивший болезный человек разом на жопе съезжает с горки и с искрами тормозит синтетическими носками о линолеум. Зрелище!
Ну, а четвертая…

Старожилы насторожились.
Свирепо бубнящего мужика усадили на кровать. Мужик оттолкнул санитарок и повалился на подушку. Ни здрасьте, ни спасибо. Санитарки, качая головами, ушли.
Кровать будто ждала этого момента – аки тать в ночи она бесшумно тронулась с места. Набирая скорость, с легким левым виражом, вырулила на середину и встала, будто вдарила по тормозам.
– Что за свинство?! – заорал мужик неожиданно резким, почти визгливым голосом и вскочил.
– Вот свинья… – заключил он, обойдя вокруг кровати и пнув ее ногой.
Старожилы багровели лицами и отворачивались.

В палату вошла Наташа.
– Ну что, ковбой! – задорно сказала она Инакенцию. – Готов к труду и обороне?
В воздухе повисла сострадательная тишина.
«Странно… – размышлял Инакенций, следуя за упруго перекатывающимися под халатом ягодицами. – И чё эт я ее за женщину считать перестал?!.»

* * *

Гусь, Свинья и Товарищ обедали, когда Инакенция ввезли в палату. Все застыли с ложками наперевес.
Инакенций лежал смирно и пристально глядел в проясняющийся потолок.
Каталка подъехала к кровати, высота сравнялась… Инакенций вежливым жестом отказался от помощи, перелез, лег. Мир прорисовывался и окрашивался, хотя все еще, замедляя кружение, колебался…
Сожители, утратив интерес, заработали ложками.

Инакенций сел.
Обедающие насторожились снова.
Инакенций смотрел на мир счастливыми, по-кошачьи прижмуренными глазами.
Трогательные перебинтованные фигуры у стола…
Шторы, тяжело налитые солнцем…
Где-то в углу, под линолеумом, умиротворяющее шебуршание – наверное, не пойманные уборщицей тараканы…
– Пацаны! – сказал Инакенций совершенно пьяным голосом. – Ну что бабы могут понимать в жизни?! Рожают они… Мы тут каждый день!.. В одно и то же время – по одному и тому же месту!
Он взмахнул рукой и встал на ноги…

Мир взбрыкнул.
Товарищ бросил ложку и подхватился со стула – но Инакенций выровнялся. С трудом выкопав из пачки сигарету, по замысловатой траектории достиг окна.
Чиркнул зажигалкой…
Затянулся…

Вот эт-то был приход!!!
В голове разорвалась разноцветная петарда.
Сверху накрыло огромной тяжелой подушкой – оглушая, оглупляя, обессмысливая…
Инакенций студнем растекся по подоконнику, выронив сигарету из онемевших губ…
У-а-у!!!
О-охх…

Гусь с Товарищем уже стояли рядом. Свинья подозрительно косился из-за стола. Инакенций, неподвижный как вещь, смотрел сквозь них. Взгляд его был чист, как заря. В углу отвисшего рта повисла капелька слюны.
И тут зазвонил телефон.

Инакенций провел пальцами по омертвевшему челу.
Пошатываясь, двинулся к тумбочке.
– Аа-ллло… – напрягшись, как при запоре, выдохнул в трубку.
– Хуяссе! – поразился Хам. – Пьян, что ле? Средь бела дня?!.



ИЗ ДНЕВНИКА ИНАКЕНЦИЯ

Итак, я, обожженный, в драных плавках и с раздраем на душе…
Нет, в принципе я разделял легкомысленное отношение окружающих к моей судьбе. Особо не болело – так, скованность в жестах и позах да большое желание купнуться и пропарить вчерашний многослойный хмель…
Неистощимые шутки-прибаутки сопровождали мои появления-передвижения. «Пойдем, спинку попарю!» – из них самая оскоминная.
Я чего-то пил, чего-то ел, в чё-то играл… И мучился вопросом – ну какого хера я затеял флирт в парилке? Столько мест, помещений и укрытий кругом! Ответа не было…
А к вечеру меня отвезли домой. Там строгая, с паскудинкой в личике Зайчуган оттранспортировала меня в больничку.
И вот я здесь.

Новый мир.
Распорядок дня – как у барона Мюнхгаузена: «Подъем – в 8 часов утра. Разгон тараканов в голове, установление боевого настроя. С 9 до 10 – подвиг»…
Да…
И все-таки я с благодарностью принимаю пас судьбы, открывшей мне эту новую грань мира.

Удивительно – как много миров сосуществуют во времени и в пространстве! На ограниченном участке бытия уживаются, практически не пересекаясь, мир рекламы – с его суетой, амбициями и бюджетами; мещанский мир – с авансом-получкой, коврами на стенах и бытовым пьянством; студенческий мир – с открытыми глазами, перегрузками и отсутствием границ всему и вся; мир бомжа-алкоголика – самый простой и стройный, потому что один имеет четкую цель…
Полноценность существования тем выше, чем к большему числу миров мы можем причаститься. Например, основную часть времени/сил ты отдаешь миру литературы – самодостаточному, завораживающему своей безграничностью. Утомившись этим калейдоскопом, ныряешь, по совету Наполеона, в мир ночных автогонок – адреналиновый, дерзкий и увлекательный. Отдых – это не бездеятельность, отдых – это перемена впечатлений…
А ведь есть всегда, скользит рядом, овевает параллельным крылом мир спорта, и мир музыки, и мир алкогольного туризма, и…
Но это все же понарошку. Потому что без проникновения, реального погружения, искреннего интереса (а на все нужно время, время!) никакой мир не постичь…
И вот, оказывается, есть такой – больничный мир.
Наличествует и проникновение, и погружение, появляется масса времени, а шкурная естественная забота рождает искреннейший интерес…

Итак, я попадаю в новый мир.
Все привычные ценности перевернуты. Они просто заменены!
Вчера ты мечтал о Нобелевке, симпатичной одноклубнице, реализации очередного бизнес-проекта, ремонте машины, победе «Ливерпуля» и сне после обеда – а сегодня вожделеешь пережить перевязку, безболезненно улечься в кровать, быстро уснуть и скорее выздороветь.
Налицо… хотел было сказать – примитивизация… но нет, не буду…
Происходит настоящая переоценка базовых ценностей!

Лучшие книги и умные люди втолковывают в тебя десятилетиями набор простых вещей – но ты отмахиваешься от них, как бык от слепней, пока тебе: хлоп! – не попортит шкурку, не переломит косточку, не ушибет головку или не прихватит сердчишко…
Ты мудреешь моментально.
Враз.
Будто из бочки мудростью окатило.
Да-а… Как все ловко устроено природой…
Всем необходимо попадать в больничку – но только чтобы обязательно было больно.
Хм…
А вся ирония и красота ситуации: только отпустит, только заживет – и человек все забывает, и бросается сломя голову в привычную кутерьму! А то, что остается на донышке памяти, добавляет в жизнь страха, неуверенности, увеличивает и так довольно обширную трусость…

Граждане!
Никогда не попадайте в больничку!
Если чё – лучше сразу в морг.