September 5th, 2017

ПрОжог. Второй пост

Наблюдать, как кто-то страдает – удовольствие для негодяя
мультфильм



Этот прекрасный синий вечер Инакенций посвятил знакомству с окрестностями больницы.
Прежде всего, в прямой досягаемости обнаружился симпатичный гастрономчик с большим выбором презервативов и свежим «Хольстеном» в холодильнике. Презервативы Инакенций проигнорировал – с собой имелся еще запас, – а к «Хольстену» припал. Кроме всего, наличествовал также милый отечественный напиток чайного цвета под названием «коньяк» – все дела, звездочки, да и тара самая разнообразная. Инакенций не преминул обзавестись небольшой плоской емкостью – удобной для проноса мимо Жабы.
Места вокруг больницы вообще оказались на диво – и гигантские лопухи с крапивой у курчавой речки, и детский свежевыкрашенный морг, и заброшенный фонтан в яблоневом саду, напоминающий кадры из поселка Припять…
К концу променада, когда зажглись уже неверные августовские звезды, позвонил Хам. Они мило трепались с четверть часа… Потом Хам и говорит:
– Ладно, пока. А то у меня тут телефон раскалился от разговора с тобой.
Донельзя развеселенный этим сообщением, Инакенций вернулся «домой».

В дому прибыло.
По палате мыкался новый постоялец – нормальный такой алкаш-работяга с жилистыми до узловатости руками, в вытянутых на коленях тренировочных штанах и невообразимых шлепанцах оранжевого цвета. Правая кисть его была запеленута в такое количество перевязочного материала, что напоминала боксерскую перчатку. То прижимая ее к груди, то помахивая на отлете, словно бы прощаясь с кем-то, человек беспорядочно перемещался по всему доступному пространству и болтал, ни к кому конкретно не обращаясь.
– …И вот, кагбы этсамое, попили мы с товарищем недели две… Все бы хорошо, но спирт, этсамое, паленый оказался… И завезли меня в Боровляны, положили под капельницу… А там – кагбы целая палата таких же товарищей… – он счастливо ухмыльнулся.
Инакенций вдруг сообразил, что «товарищ» мертвецки пьян. Он посмотрел на Гуся. Тот лежал на кровати и философски пошевеливал своими синтетическими носками.
– А Танюха-то моя – видали! – неожиданно сменил тему Товарищ после того как, страдальчески морщась, переломав с полдюжины спичек, зажег-таки сигарету левой рукой. – Как наседка со мной… Я, кагбы этсамое, приженился с ней случайно… К ней товарищ кагбы мой ходил… И вот мы раз с ним приняли, пошли к ней… Там добавили, а он, этсамое, и уснул!.. – Товарищ хихикнул, плюхнулся на кровать и вдруг смолк, сумрачно уставившись в пол.
Инакенций оторопело посмотрел на Гуся. Гусь развел ладони и сделал строгое лицо.
– Это шок! – значительно сказал он.
Инакенций показал ему фляжку коньяку.

* * *

– Я вот тож помню… – молчаливый Гусь раскраснелся, заулыбался. – По молодости попал в травму с переломом бедра…
– Ёптель! – уважился Инакенций.
– Да… Смешно вышло. Лампочка в ванной перегорела. А она в углу дальнем. Ставлю, значит, стул в ванну, залажу, тянусь… Жена рядом, помогает, типа… Хихикаем… Мы тогда недавно поженившись только… – Гусь крякнул и почесался. – Я, значит, тянусь, лампочку кручу, а у меня яйцо из труселей выкатилось! И она, мать ее так, пальцем в него – тык!
Инакенций зажмурился и отхлебнул коньяку.
– Я решил – током меня врезало! – Гусь принял фляжку, степенно глотнул, выдохнул. – Нога дерг, стул поехал… Короче говоря, как я уебался нахуй в эту ванну!
Инакенций аж взвизгнул.
– Ванна напопа, кран набок, вода свищет и плиткой битой присыпало… – Гусь махнул рукой. – Жопа на сторону, ног не чую, рожу разодрал… Она мне водки, скорую, сама плачет-причитает – прости, мол, родненький… – Гусь вздохнул. – Дык ладно бы. Посмеялся б и простил… А эта курица, – Гусь приблизил лицо к Инакенцию, – в приемном всё рассказала, как было! Представляешь?!
– Да-а!.. – выдавил багровый Инакенций.
– Первый пациент в отделении был! – Гусь поднял палец. – Везде без очереди, все улыбаются… А сейчас? – он ткнул себя в перебинтованный живот. – Ухой на рыбалке обварился… Никакого уважения…

* * *

Утро в ожоговом отделении мало того, что начиналось немилосердно рано, так еще сопровождалось всевозможной неуютной суетой. То припирается медсестра и начинает совать в тебя, сонного, холодный термометр. То вдруг заполошно забегает уборщица: «Тараканов не видели?» – точно охотница за автографами проебала кинозвезду. А нынче сестра-хозяйка с душераздирающим грохотом вволокла тумбочку.
– Ну! – победно возвестила она на всю округу. – Где тут ваш новенький? Будем обустраиваться!
Товарищ лежал поверх койки – как был, в тренировочных лоснящихся штанах – и, усиленно моргая, осматривался. Очевидно, не очень-то понимал, где находится.
– Давай-давай! – по-отечески хлопнул его по плечу Гусь. – Завтрак несут…
Товарищ приподнялся, вопросительно глядя на Гуся, оперся на правую руку…
– Ах ёп твою мать!!! – взревел он, хватаясь за культю, пошедшую за ночь рыже-коричневыми пятнами. – Так я в больнице!

* * *

Среди бегущих остановись, среди кричащих смолкни.

Инакенций шел на перевязку. Отрешенный, грозно-сосредоточенный. Но рядом широко плескал по линолеуму своими невероятными оранжевыми шлепанцами Товарищ.
Он мешал. Его переполняла радость жизни. Руки, включая забинтованную, ходили ходуном во всех направлениях.
– На работу кагбы не надо! – молол языком Товарищ. – А мои сёдня цемент разгружают. Этсамое, два вагона! Будет им кузькина мать!..

Калики перехожие уже толпились у перевязочной. «Надолго…» – определил Инакенций, выдохнул и повернулся к Товарищу.
– А ты что, за Голландию болеешь?
– Чё?! – изумился Товарищ.
– Ладно… Пошли покурим… Ты ваще как тут?
– О-о… – улыбнулся Товарищ. – Кагбы крышу я вчерась проливал…
Они вернулись в палату, примостились у окна, задвинулись шторой.
– Зацени… – Товарищ сладко зажмурился, будто воскрешая в памяти оргию с буфетом. – Последнее ведро заварил, поднял на крышу, на доску поставил – ну, этсамое, чтоб рубероид не прожечь… Завечерелось кагбы совсем, Танюха с веранды сковородками шкворчит… Перекурю, думаю… Залез тоже наверх, спецовки скинул, прикуриваю – да на доску-то, этсамое, и наступи! – он крякнул. – Ведро-то на бок и поехало, смола-то с него и полезла! Кагбы жалко… Вот я ведро за бок-то и хвать!.. – он умолк, с уважением глядя в пространство.
– Ну? – выдохнул Инакенций.
– Плюхнула на руку-то! Кагбы перчатку кожаную надел... – Товарищ сморщился. – А пякучая!..
Инакенций сглотнул и по-новому посмотрел на Товарища. Да-а, смола – это круть!.. Эт-те не кипяток какой завалящий… И даже не камни горячие… Это… Хуже только напалм!
– По лестнице скатился – как только не убился! – и руку, этсамое, в воду! – продолжал между тем Товарищ жизнерадостным тоном. – А Танюха-то – вот овца! – подскакивает с мочалкой и ну тереть! – товарищеские глаза расширились, и стали видны полопавшиеся кровавые сосудики на белках. – Я ей тут с левой! Охренела, дура?! – ору, – Водку, этсамое, неси!.. С горла и приговорил, что в доме было… – Товарищ пошевелил рукой и посмотрел вопросительно. – Потом не помню…
– Нормально, – кивнул Инакенций и выплюнул окурок. – Вел ты себя – героически!

* * *

Инакенций шел с перевязки.
Нет. Не так…
Инакенций шествовал с передовой.
Последний герой.
Единственный выживший в смертном бою.
Горы трупов вокруг окопа.
Раскаленный заклинивший пулемет.
Запекшиеся губы.
Кровавые бинты на чреслах.
Навстречу свои, как в замедленной съемке – они бегут к тебе, они кричат, они стреляют вверх, изображая салют…
Но ты ничего не слышишь – в ушах твоих гордо и грозно звучит 9-я симфония Людвига Ивана Бетховена…

Товарищ явился через полчаса – весь серый и даже, кажется, уменьшившийся ростом. Инакенций не без злорадного чувства пронаблюдал, как тот, вращая стеклянным взором, вскарабкался на свою койку, воткнулся в подушку и, натянув на голову одеяло, затих.
В палату вошла девушка.
Оп-па! – Инакенций выпрямился и поднял бровь.
Белые в обтяжечку штанишки… Белые туфельки… Дерзкий вырез на ослепительно белом халатике… Бэджик на…
Ёоу – медсестра!
Чё-та раньше, мадам, вас тут не стояло!..
– Здравствуйте, – вежливо сказала девушка и долго посмотрела на Инакенция. – Обезболивающий нужно кому-нибудь уколоть?
Инакенций театральным жестом указал на товарищеский угол.



ИЗ ДНЕВНИКА ИНАКЕНЦИЯ

…Даже не знаю, как взяться за эту, не побоюсь слова… нет, побоюсь… нет, не побоюсь – трагическую комедию. Лучше всего, как водится, с эпиграфа –

Привозят мудака с операции по пересадке кожи, еще в наркозе. Перекладывают на кровать. Он разлепляет мутные очи, озирается с тревожным недоумением… И вдруг – цап себя пятерней за мошонку!
– Ф-фу!.. – и на лице расплывается блаженство. – На месте…

Итак, мы в Хопре!
И здесь я сразу же в некотором затруднении…
Как взять верный тон?
Потому что, когда я оказываюсь в лесу, мне всегда становится очевидным, что жизнь – штука бессмысленная. Но – ночное небо всегда это опровергает…
Как определить правильный ритм – если в первые полчаса пребывания в этом райском местечке я выпил 7 рюмок водки?!.
Ах, эта радость встречи…
Обнималки-целовалки, милые возгласы, типа: «Хэлз-бэлз, мудозвон!» и все такое прочее.
Высокая интенсивность посадки на кочергу сохраняется. Сознание меркнет, опережая наступающий волшебный вечер…
Горлопанство…
Телобуйство…
Помню, уже совсем смерклось, когда я нашел свободную от стакана минутку, собрался с силами, двинулся к своим вещам, в беспорядке сваленным в лесу, поставил, сцуко, палатку – и плюнул!
Матрац еще качать… Не буду! – решил я.
И – угадал!
Потому что в палатке мне спать этой ночью не довелось. И матрацем воспользоваться, соответственно, оказалось не суждено…

Эх, знал бы, как всё выйдет – сидел бы себе на печке с пряником в руке да свысока на всех поплевывал…