September 4th, 2017

ПрОжог. Первый пост

История будет благосклонна ко мне, ибо я намереваюсь писать ее сам
Уинстон Леонард Спенсер Черчилль



«Палата номер 6… По Чехову, мать его…
А все началось с кружечки пива…»

Нет.
Так жить нельзя!

Инакенций с искривившимся лицом принял сидячее положение на кровати. Вообще, столь гордым слогом эту позу можно было назвать лишь из гуманитарных соображений. На самом деле – петух в гамаке, да и только…
Восемь утра!
Помотав по-лошадиному головой, Инакенций разогнал ошметки предутреннего бреда и с горькой ясностью умозаключил: «Бляцкий концлагерь! Чтоб я в гражданской жизни – так рано…»
Он с шорохом вдел ноги в тапки, извлек из пачки сигарету и, закостенев левой половиной спины, двинулся к окну. Слегка полубоком вперед.
На соседней кровати лежал не сильно запущенный, с красивыми седыми залысинами мужчина, напоминающий почему-то гуся. Гусь пошевелил синтетическими носками и тревожно сказал:
– Сейчас обход будет!
Инакенций тяжело посмотрел сквозь него и навалился на подоконник. Левая рука, крепко, до синевы забинтованная по всей длине, отказалась подносить зажигалку к сигарете. Пришлось перекладывать в правую. Неудобно, зараза! – будто за член не с той стороны ухватился…

Ожоговое отделение расположилось на 6-м этаже больницы. Инакенций, неуклюже прикурив, утвердил, наконец, болезное тело в оконном проеме и сделал первую дурманящую затяжку. В голове тихо стукнуло. Глаза прояснились до рези. Инакенций промокнул их ресницами и осмотрелся.
Веселое утреннее солнышко осветило травяной откос, окаймляющий здание.
Инакенций поперхнулся – трава была усеяна большим количеством пустых бутылок и сигаретных пачек. Пристальный взор позволял убедиться в простом и мужественном вкусе обитателей больницы – хорошее дешевое вино, отечественная водка, Гродненская табачная фабрика…
Инакенций шевельнулся окликнуть Гуся – порадоваться вместе этому чудесному виду, – но присохшие за ночь бинты стрельнули, ожгли плетью от плеча до зада!.. Он скрипнул зубами и застыл в прежней позе.
Солнышко нырнуло за облачко. За откосом, через битый асфальт, громоздился еще один больничный корпус – старый, облезлый и находящийся в состоянии категорического ремонта. Кучи мусора, пара строительных вагончиков… А вот и сами строители – уныло начинающие день с перекура и, по всему видать, неопохмелившиеся…
– Ну, я и попа-ал!.. – пробубнил сквозь сигарету Инакенций.
Длинный столбик пепла отломился от уголька и по изящной траектории, будто прыгун со скалы, пошел вниз, разгоняемый воздушным током. И-и-и-и хлоп! – рассыпался о бетонную дорожку.
«Раз – и все!» – подумал Инакенций, глядя расширившимися глазами внутрь себя.

– Так! – рявкнуло над ухом. – Что за безобразие!
Палата была полна белых халатов. Две нянечки хлопотали с завтраком – расставляли по тумбочкам тарелки с овсянкой и разливали из чайника какаоподобную бурду. Посреди возвышался доктор – в окладистой бороде и с лукавыми искринками под очками. Рядом ширился жабообразный ужас – потрясающе страшная тетка с килограммом туши на каждом глазу и планшетом в руках. Брошь на ее груди терялась, как утлая лодчонка посреди штормовых волн. Ревела именно она.
«Медсестра, – догадался Инакенций. – А вчера посимпатичней была…»
Перед доктором навытяжку сидел Гусь и хлопотливо отвечал на вопросы.
– Настроение?
– Ну, эта… Хорошее.
– Самочувствие?
– Как бы, эта… Рука отекла, но вапще…
– Температура?
– Ну, не знаю… Кажется… Вроде нормально…
– Так. Перевязка, – повернулся доктор к Жабе. – К Наташе… – и шагнул к Инакенцию. Инакенций ослепительно улыбнулся ему в лицо.
Доктор секунду его рассматривал, затем кашлянул и привычно начал:
– Настро…
– Все ответы – оптимистические! – нахально заявил Инакенций и изобразил щелчок каблуками. При этом уголок рта дернулся в гримасе – взныла потревоженная задница.
– Хм! – удивился доктор и обвел Инакенция внимательными очками. – На перевязку. Ко мне, – бросил за спину. Жаба застрочила на планшете. – Сразу после завтрака. А то потом я на операцию… – он махнул рукой и пошел к дверям. Жаба смерила Инакенция стальным взглядом и заковыляла следом.

Инакенций бережно утвердился на кровати и понюхал свою тарелку. Организм окончательно проснулся и наполнял душу необъяснимым, как у дебила, оптимизмом.
– Как в Баскервиль-холле! – сделал он не понятное Гусю заявление и отправил в рот огромную ложку каши.

* * *

Инакенций двигался по сумрачно-зеленому коридору. Весь одеревенелый от шока, он зафиксировал глаза, как фары в положении «ближний свет», выносил вперед очередную ногу, опускал на линолеум идиотской цветочной раскраски, зыбко опирался, словно б ожидая, что провалится нахрен в тартарары навсегда…
Еще шаг…
И еще…
И опять…
Ничего – пол держал. И это обстоятельство только усиливало оглоушенное инакенцьево состояние.
«Мама! – думал Инакенций слово, которого не думал лет 15, а не говорил так все 25. – Ма-ма!..»

…Каким бодрячком входил он четверть часа назад в продолговатую клеть с табличкой «Перевязочная»! Мачо, герой и вообще – Мистер Мускул…
Наташа, ассистентка доктора, оказалась милой пухлой девушкой с васильковыми глазами… Ну, несколько слишком пухлой для таких-то лет, но, впрочем, ангельское личико в кокетливой стерильной шапочке, хоть классик и говорил, что, мол, лицо на женском существе – второстепенная подробность, короче – вполне, вполне…
Плутовская полуулыбка, мужской прищур… «Снимай штаны», – говорит доктор. Ну и ладно – во всей красе, яички бритые!.. «На кушетку, на живот», – командует доктор, чему-то посмеиваясь. «Уважаемые медицинские работники! – разливается Инакенций, копошась на холодной клеенке. – Вы уж меня вылечите побыструхе, а то у меня в среду футбол, в четверг баня, в пятницу гонка!» Наташа роняет ножницы, доктор хлопает рукой по столу… С минуту в помещении царит самое непринужденное веселье. «Режь!» – говорит доктор, промакивая слезу. Наташа вставляет ледяные ножницы под повязку, лезвие мелко трясется… «Не сочтите за труд, – балагурит Инакенций, поудобней выворачивая руку. – Расскажите, сколько мне тут… А!!!»
– А… О… Умп-фф… – Инакенций захлебнулся, окостенел и выгнулся коромыслом. Глаза выскочили из орбит.
С хрустом, будто чистя картошку, Наташа – этот ангел с васильковыми глазами! – невозмутимо и неторопливо содрала присохшую, задубевшую, пропитанную слизью повязку с руки Инакенция. Брызнули, набухли бруснички крови по всему нежному внутреннему сгибу, сливаясь в сплошную пелену перед глазами…
– Фашисты… – прохрипел Инакенций и ткнулся мокрым лбом в кушетку.
Опять звякнули об пол ножницы.
– Да… – выговорил доктор, всхлипнув и поборов себя. – Вот и лечи их после этого… Ну, – он посерьезнел. – Давай спину!
– Мама, – без выражения сказал Инакенций и сжал зубы до звона в висках.
Клацнули плотоядно ножницы.
«Так. Срочно! – мельтешило в инакенцьевой голове. – Ну, например… Наташа, в задранном на шею халатике, призывно изогнулась на вот этой вот кушетке… Я подхожу сзади и… А-а-а!!!»
Из глаз хлынули слезы. Уши взорвались глухотой – будто по ним шарахнули ладонями с двух сторон. И раздвоение личности: тело чужое, каменное, железобетонное – и одновременно свое, кипящее и плавящееся от боли… Неистовое желание – на грани сумасшествия! – вывернуться наизнанку, дабы ледяной глыбой сердца затушить сгорающую шкуру…
Нунихренассе!!! Что за рвачи… тьфу, врачи?!!
– …Что же – славно, славно! – всплыл тут из глубин, а может, айболит его знает, спустился с небес голос доктора. Глумливый, как показалось Инакенцию. – Очень мило. Так вы, молодой человек, значит, баню любите?.. Хе-хе. Наташа – давай, попу вскрывай. Пошустрее… Хватит мучить такого славного пациента…
«Вот! Вспомнил! – Инакенций вдруг успокоился от волнения и разлепил закрытые глаза. – Вспомнил, блять: Суворов, «Аквариум». Афигенная сцена там была – Витёк, в процессе учебного задания, попал к кагэбэшникам, те его пытать, а он ничего не сказал, а почему? А его, блять, учили: единственный способ выдержать пытку – это, во-первых, не кричать, и, во-вторых, наслаждаться собственной болью. Самое главное – изо всех сил, всеми фибрами души тащиться от своей боли и желать, просить, молить для себя еще большей боли! Давай, Натаха!.. Жги!!.»

…Итак, одеревенелый Инакенций двигался по сумрачному коридору. Либо странно, либо скудно, либо юмористически одетые больные шарились туда-сюда, но Инакенций плыл сквозь них, словно через стаю медуз в ночном океане.
На 1-м посту громоздилась Жаба. Она попыталась проницать его двухкилограммовым взглядом – а не стырил ли ты, дружок, рулон бинта из перевязочной? Инакенций проследовал мимо, никак ни на что не отреагировав и оставив Жабу в тяжком сомнении.
Из-за угла веселым табунком выпорхнуло с дюжину молодых, розовых, сочных созданий. Они увивались вокруг низенького, лысого, очкастого старикашки, преданно глядя ему в рот. Старикан острил, девушки счастливо хихикали.
Инакенций остановился.
«Практикантки из мединститута, – очень вдруг ясно подумал он. – А я тут в жалком виде!..»

Инакенций приосанился, впустил на лицо плутовскую полуулыбку и, стараясь не шаркать тапками по идиотскому линолеуму, неспешно удалился.



ИЗ ДНЕВНИКА ИНАКЕНЦИЯ

А все началось с кружечки пива.
И вот – я в больнице.
Свершилось!
На хрензнаеткаком году безбедственной, бесхлопотной, беззаботной… здоровой, короче, жизни. Ну, не считать же, в самом деле, роддом да те сутки в армейской медсанчасти, когда я, типа, чем-то отравился, и меня зашкерили в инфекционный блок. Лепота! Я спал и читал, читал и спал, пайку в койку приносили – а потом пришел начмед и выгнал меня как симулянта.
Я в больнице. Ожоговое отделение.
Я в больничке – и одному рвачу известно, сколько мне придется здесь пробыть. А ведь вчера я должен был быть на матче Беларусь – Аргентина, сегодня – в бане (о, господи…), завтра ночью – гонка, а викэнд – где-нибудь в лесу, на водоеме, с русалкой на лунной дорожке…
Судьба играет человеком.
Жара стоит не августовская. Кажется, это должно было б добавить к моим душевным страданиям перцу…
Наверно, уже некуда. Манекен переполнен.
Новый, зато, опыт, блять. Уникальный, не доступный иначе, как на своей шкуре…
Про шкуру, собственно, и речь.

* * *

Начиналось все…
Хотел написать – «весело».
И, блять, напишу – весело.
В пятницу ночью мы организовывали гонку. Суета, хлопоты, головодымящий креатив, тыща мелких, но незаменимых деталей…
И вот, вроде, агонь!
Славный синий вечер. Еду на старт, весь в сладком адреналине. Машина набита артефактами и прибамбасами.
За 3 светофора до места в моем СуперЭскорте рвет трос сцепления.
Спасибо, как говорится, что…
Какое, нахрен, спасибо?!!
Я в панике.
Мне ж!..
Да я ж!..


Гонка прошла. И – небезуспешно. По моему авторитетному мнению.
А наутро мы всей толпой должны мчать на лесной хутор. И там будет праздник по поводу тройного дня рождения у правильных пацанов – Хама, Слона и Бледного, – и баня, и водка, и речка, и кормежка, и дискотека, и вообще – посадка на кочергу.
Есть только одно больное «НО» – а как же мой любимый автомобиль: универсальный, оборудованный чашами для всех напитков, сливочного от старости и мудрости цвета – как мадридский, практически, «Реал»…
Я ложусь в 6, встаю в 9. Я лечу на авторынок. Я совершаю практически героический подвиг – мой трос, после переделки педального моста, в продаже отсутствует по определению, но я нахожу родной эскортовский, я изыскиваю (изыскиваю!) в районе авторынка токарный станок (много восклицательных в свой адрес знаков), я зашаманиваю нужный мне трос из двух, я добираюсь до брошенной в ебенях моей дорогой (если мерять не в деньгах) собственности и – лично (!) самостоятельно (!!) цепляю трос на педаль!!!
И – около послеполудня мы летим на «Лянче» Бледного в лесные просторы Родины!
Ветер – поет!
Солнце – жарит!
Пиво – кипит…
На середине пути «Лянча» ломается. Ровно напополам от Минска и до хутора.
Но ёптель! – не на тех парней нарвалась!
Мы снова едем.
За 3 км до финиша «Лянча» опять глохнет. И, похоже, окончательно.
Только нас уже не сломить – свистим по телефону подмогу, нас затаскивают на буксире…
Вот мы и в Хопре!