Арчи (archi_dotby) wrote,
Арчи
archi_dotby

ПОСЛЕДНИЙ ЧЕТВЕРГ (конец)



Жизнь щеголяла себе по-будничному.
Почти.
Инакенций Трофимович выпивал свою рюмку, с женой, несмотря на ее ангельский характер, ладил (не говори супруге, чем живешь – и будешь хорошим мужем). И главное, не давал душе зарастать мхом – неукоснительно встречал рассвет, вооруженный мусорным ведром и знанием, что день грядущий приготовил. А еще главнее, не обращал внимания на противоречие: календарный листок утверждал про новые цифры в расписании восхода-заката и смену фаз луны, а опыт доказывал, что нет ничего нового под солнцем – кроме утекающей, как песок сквозь пальцы, жизни.
Четверг мелькал по двору, но близко не подходил. Вспугивал шальную птаху, по непонятной прихоти умостившуюся на чахлом деревце, валялся на масляном пятне под припаркованным автомобилем. В течение дня его можно было увидеть заигрывающим с малышней в песочнице – на что, конечно же, с треском раскрывалось окно, и неприятный голос приказывал зверю идти в одну сторону, а ребенку в другую.
Гостинец в поганом ведре пропадал.
И человек, и собака искали радости – а ее не было.

Корни повседневности врастают в жизнь – и она продолжается.
Однажды Инакенций Трофимович поехал с соседом на дачу. Накопал авоську картошки, собрал яблоки. Прогулялся по опушке, слеповато высматривая грибы. Выпили – а как же! – имелся и там схрон за газетами у печки...
Возвращались затемно, благостно утомленные. Сосед даже почти не ругался – президента, во всяком случае, не трогал. Расстались на подходе к дому, клятвенно обещая друг другу повторить, и никак не позже понедельника...
Инакенций Трофимович свернул в свой двор. Твердо зашагал меж асфальтными выбоинами. Начал обходить лужу...
На пеньках под чахлыми деревцами шевельнулись тени.
– Батя, удели внимание! – раздался надтреснутый голос.
Инакенций Трофимович сжал ручки авоськи. Сердце глухо стукнуло в кадык. Он закостенел шеей и прибавил шаг.
У пеньков дребезнуло матерком. Что-то звякнуло, плеснулась лужа. Тень выросла на пути.
– Ты чо, дед – глухой? – дурашливо протянула тень.
Сердце стояло в кадыке, мешая вздохнуть. Пенсионер по-рыбьи шлепнул губами. Авоська скользнула из онемевших пальцев, глухо стукнула в асфальт и завалилась, рассыпая картошку. Он нагнулся, цапнул ручки, не поймал и, не разгибаясь, как бык ринулся в сторону.
– Тихо, дядя! – надтреснутый ухватил сзади воротник, дернул вверх занемевшее тело. – Куда собрался?
Инакенций Трофимович сипанул, хватаясь за кадык. Всхрапнул носом, надсадно кашлянул, будто пытаясь выплюнуть мешающее дышать сердце.
Тени сдвинулись, жадно вглядываясь в задыхающегося пенсионера. Встревоженно зашушукались –
«валим от греха...» «да нам надо-то чуть – на вторую бутылку...» «а ну как окочурится...»
– и потому не услышали странный, нарастающий, будто цокающий, и в то же время чавкающий – словно бы принесенный ветром дождь замолотил, усиливаясь, по крыше – звук.
Четверг прыгнул молча. Вцепившись в ближайшую икру, яростно мотнул ушами, разрывая ткань вместе с кожей, выплюнул, кинулся ко второй тени – и только теперь низко зарычал.
Надтреснутый вопль гулко отдался в бетоне стен. Заполошный мат, мельтешение полумрака с утробным урчанием, плеск лужи, топот – и через минуту звенящая тишина.
В ближнем подъезде погасли и снова зажглись пару окон. Скрипнула фрамуга на третьем этаже. Из голубовато мерцающей комнаты забубнила как всегда яростная речь президента. Приехал автомобиль и припарковался на своем масляном пятне. На чахлом деревце каркнула птаха, и от этого стало будто еще темней.
Инакенций Трофимович, отчаянно щурясь, собирал картошку. Четверг сидел на краю лужи с невозмутимым видом – только бока мелко подрагивали.
Человек выпрямился, поправил воротник. Собака поднялась, встряхнулась.
До подъезда шли вместе.
Остановились.
Инакенций Трофимович присел и погладил морду. Четверг коротко проворчал и затрусил во тьму.

* * *

Жизнь перемалывает даже жернова.
Инакенций Трофимович от пережитого захворал. Приезжала скорая, забрали в больницу. Пролежал две недели, потом еще месяц нос из дому не казал. Дни тянулись, как мед с ложки. Не скиснуть помогал схрон. Смягчившаяся жена – женщины инстинктивно уважают слабость – пополняла запас.
Но в деревне скотина, как в городе часы – а на пенсии привычка. Настал день – затерянный во времени среднестатистический четверг, – и Инакенций Трофимович, почитав календарь, чуя приподнятость на фоне покойной расположенности к миру, вышел с улыбкой и гостинцем в поганом ведре встречать рассвет.
Мусорный бак заиндевел. Лежал первый снег. Сверкающую его чистоту неприятно кромсали грязные следы, ведущие от частного сектора...
Оп! – а нет больше частного сектора, поразился Инакенций Трофимович.
В кольце многоэтажек грудились развалины, щетинилась одинокая печная труба. Вдоль дороги построилась тяжелая техника, и в недрах могучего бульдозера, несмотря на ранний час, уже копошилась фигура, похожая на тень.
Четверг не пришел.

Вечером Инакенций Трофимович, гражданин и пенсионер, наливал рюмку за рюмкой, хлюпал красным с синеватым отливом носом. Крутил ручку радиоприемника – только музыка может разделить с тобой невысказываемое, еле уловимое горе. Пил и вздыхал, понимая, что жена, конечно, важна, рассветы бывают прекрасные, но, если честно – вряд ли теперь что-то долго в жизни удержит...
Tags: литература
Subscribe

  • Вирш на понедельник vol.254

    Не только первый пух ланит Да русы кудри молодые, Порой и старца строгий вид, Рубцы чела, власы седые В воображенье красоты Влагают страстные…

  • Цитатка на викэнд vol.256

    Kenjataimu [ けんじゃタイム] – время философа (яп.): непродолжительный в жизни обычного мужчины посторгазменный период, когда его мысли не…

  • Вирш на понедельник vol.253

    Любви, надежды, тихой славы Недолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы, Как сон, как утренний туман; Но в нас горит еще желанье, Под гнетом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment