Арчи (archi_dotby) wrote,
Арчи
archi_dotby

Categories:

ПрОжог. Четвертый пост

Любой анекдот – это драма. Или даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком
Алексей Иванов
«Географ глобус пропил»



…Когда она перекатилась на простыне, и в том месте, что соприкасалось с разделяющей ягодицы щелкой, Инакенций увидел влажную полоску, он понял, что осень будет сухая и солнечная…

* * *

Рано или поздно (вот глупое сочетание, правда?) в жизни каждого человека наступает такой этап, когда весь смысл и бессмыслица жизни, все радости-горести, цели и стремления существования ставятся в зависимость от того, как он себя физически чувствует, просыпаясь утром.
Следующий этап – это когда, протестировав организм и соответственно себя ощутив, он с интересом выглядывает в окно. Солнце, дождь, холод, жара – такие, совершенно равнозначные с философской точки зрения, явления – дополнительно корректируют ощущения от жизни.
И так далее.
Словом, вырисовывается тенденция: с годами человек становится все более зависим от того, на что он повлиять не в состоянии.
А нам говорят – мудрость, свобода, обеспеченность…
Ерунда.
Живя, мы все больше запутываемся в паутине бытия. И наступает момент, когда нас спеленывает окончательно.
Это и есть смерть.

* * *

Рано или поздно все превращается в привычку.
Но сегодняшнее утро было необычным. Вчера, когда Наташа уже добинтовывала в который раз раскуроченные раны… (Кстати, Инакенций отчего-то перестал воспринимать ее как сексуальный объект…) …и взорванный мир в инакенцьевых глазах понемногу фокусировался, Рвач жизнерадостно сказал:
– Ну что, брат – завтра на операцию… Спину и задницу, в принципе, могу выписывать хоть сейчас, а вот рука… Надо ее почистить – обрезать лишнее мясо, обстрогать слегка. Проще говоря – некрэктомия… Но ты не бойся! – он подмигнул. – Наркоз, все дела… Завтра с утра не есть и не пить!
– А можно, – жалобно сказал Инакенций, – вы меня выпишете со спиной и жопой – а руку, нахрен, себе оставьте и делайте с ней, что хотите…

Утро было необычным, потому что предвещало неизвестность.
Инакенций пристроился у окна – про курение Рвач ничего не говорил! – и смолил третью сигарету кряду. Перед глазами стояла одна сценка: как 2 дня назад Гуся привезли с вот такой вот, предстоящей ему сегодня, операции…

* * *

…Инакенций с Товарищем как раз сели обедать.
(Сегодня дежурила Мадмуазель, поэтому на обед у Инакенция было: суп прентаньер, каша а ла рюсс, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон и маседуан де фрюи с бутылочкой аусонского кларета.
Ну, шучу, шучу…)
Вдруг – бум! трах! – дверь в сторону – въезжает Гусь на каталке. И колбасит его, как Маугли, объевшегося мороженым. Подкатывают каталку к кровати, сравнивают высоту… А он, надо сказать, кроме колотуна крупного, еще глазищами выпученными вращает в разные стороны.
Неадекватное зрелище…
Подходят санитарочки, Инакенций с Товарищем из-за стола подхватываются – помочь, типа, – а Гусь: «Я сам!» – и, уверенно так, ползком-крючком, на койку родную, да под одеяло…
Укладывается Гусь, закапывается с головой…
Санитарки, качая головами, удаляются…
Инакенций с Товарищем продолжают свой table d’hôt …
И вдруг, всхрапнув скаковой лошадью, приподымает Гусь лицо и тоном, будто продолжает длинный рассказ, прерванный исключительно для глотка воды, вещает:
– …Так вот, пацаны. Прихожу в себя – темень, искры какие-то разноцветные, голоса: «Не спать!», «Просыпайся!», «Открой глаза!» Ну, думаю – пиздец: нажрался, лежу где под забором и ментам под раздачу попал!
Товарищ от неожиданности захлебывается супом. Инакенций сильно давится куском хлеба. А отхаркавшись, откашлявшись, стерев слезы с побагровевшего чела, думает: «В тихом омуте… И этот – благообразный семейный кабальеро – и он… Кто бы мог подумать… Прав был Дюрренматт: если произвольного зрелого мужчину взять и, не объясняя ни слова, посадить в тюрьму лет на 15 – в глубине души он будет знать, за что…»

* * *

Инакенций вздохнул и выплюнул окурок. Рядом, дочавкивая свою кашу, примостился Гусь. Инакенций взглянул на него с неприязнью – вот же, гад, у тебя уже все позади…
– А тебя зато сегодня на перевязке мучить не будут! – сказал Гусь, будто угадав инакенцьевы терзания.
– Тяжело в лечении – легко в гробу! – философски ответил Инакенций.
Они замолчали, глядя с высоты на зреющее утро. Особо нежное, как перед расстрелом, солнце золотило кучи строительного хлама возле корпуса напротив, изумрудило вспотевшую с ночи травку на откосе, брильянтило несметные пустые бутылки, разбросанные в этой травке…
– И никто, главное, не собирает! – с раздражением сказал Инакенций. – Лежат себе…
– Да-а… – протянул Гусь. – У нас бы в Гатово не лежали…

* * *

Время тянулось к полудню. Гусь и Товарищ уже вернулись с перевязки, отвратительно бодрые – как висельники, которым сообщили, что веревку подвезут только завтра.
Инакенций весь истомился ожиданием. Даже игривые sms-ки, которыми он дразнил Мадмуазель (типа «а правда, что французы все ударения делают на конце?» или «она французского не знала, но языком владела в совершенстве»), не развлекали. От курева першило в горле…
И тут в палате номер шесть появился очередной жилец. Тот самый, коего не хватало до полного комплекта – но по которому, надо признаться, Инакенций, Товарищ и Гусь вовсе не тосковали.
Санитарки ввели под руки мрачнейшего мужика с прокуренными хохляцкими усами. Он безостановочно глухо что-то бубнил. Пузо натягивало расписную, с косым воротом рубаху. Для полного юмористического образа обритую его голову венчал причудливый тюрбан из бинтов и салфеток, прихваченный фиксирующей сеткой. При определенной живости воображения эту конструкцию можно было воспринять за эдакий гламурный оселедец.
Мужика подвели к пустующей кровати. Старожилы радостно насторожились.

Здесь требуется небольшое лирическое отступление.
Палата наших друзей блистала свежестью. Из ремонта – неделя. Все так мило, по-советски – стены, заплеванные вместе с батареями и розетками толстой мажущейся желтой побелкой (пожёлткой?), линолеум под паркет и деревянные стеклопакеты.
Château des fleurs…
Да это б и не беда… Хуже то, что мебелью комплектовалась она явно по остаточному принципу.
Кровати сюда собирали со всего отделения. Отдавали, разумеется, что не жалко. Инакенций с Гусем по прибытии обследовали каждую.
Занятная штукенция оказалась: одна душераздирающе скрипит; вторая имеет 100 к горизонтали что в длину, что в ширину; третья вообще бешеная – в самый мирный непредсказуемый момент она вдруг встает на дыбы, из-за чего устало почивший болезный человек разом на жопе съезжает с горки и с искрами тормозит синтетическими носками о линолеум. Зрелище!
Ну, а четвертая…

Старожилы насторожились.
Свирепо бубнящего мужика усадили на кровать. Мужик оттолкнул санитарок и повалился на подушку. Ни здрасьте, ни спасибо. Санитарки, качая головами, ушли.
Кровать будто ждала этого момента – аки тать в ночи она бесшумно тронулась с места. Набирая скорость, с легким левым виражом, вырулила на середину и встала, будто вдарила по тормозам.
– Что за свинство?! – заорал мужик неожиданно резким, почти визгливым голосом и вскочил.
– Вот свинья… – заключил он, обойдя вокруг кровати и пнув ее ногой.
Старожилы багровели лицами и отворачивались.

В палату вошла Наташа.
– Ну что, ковбой! – задорно сказала она Инакенцию. – Готов к труду и обороне?
В воздухе повисла сострадательная тишина.
«Странно… – размышлял Инакенций, следуя за упруго перекатывающимися под халатом ягодицами. – И чё эт я ее за женщину считать перестал?!.»

* * *

Гусь, Свинья и Товарищ обедали, когда Инакенция ввезли в палату. Все застыли с ложками наперевес.
Инакенций лежал смирно и пристально глядел в проясняющийся потолок.
Каталка подъехала к кровати, высота сравнялась… Инакенций вежливым жестом отказался от помощи, перелез, лег. Мир прорисовывался и окрашивался, хотя все еще, замедляя кружение, колебался…
Сожители, утратив интерес, заработали ложками.

Инакенций сел.
Обедающие насторожились снова.
Инакенций смотрел на мир счастливыми, по-кошачьи прижмуренными глазами.
Трогательные перебинтованные фигуры у стола…
Шторы, тяжело налитые солнцем…
Где-то в углу, под линолеумом, умиротворяющее шебуршание – наверное, не пойманные уборщицей тараканы…
– Пацаны! – сказал Инакенций совершенно пьяным голосом. – Ну что бабы могут понимать в жизни?! Рожают они… Мы тут каждый день!.. В одно и то же время – по одному и тому же месту!
Он взмахнул рукой и встал на ноги…

Мир взбрыкнул.
Товарищ бросил ложку и подхватился со стула – но Инакенций выровнялся. С трудом выкопав из пачки сигарету, по замысловатой траектории достиг окна.
Чиркнул зажигалкой…
Затянулся…

Вот эт-то был приход!!!
В голове разорвалась разноцветная петарда.
Сверху накрыло огромной тяжелой подушкой – оглушая, оглупляя, обессмысливая…
Инакенций студнем растекся по подоконнику, выронив сигарету из онемевших губ…
У-а-у!!!
О-охх…

Гусь с Товарищем уже стояли рядом. Свинья подозрительно косился из-за стола. Инакенций, неподвижный как вещь, смотрел сквозь них. Взгляд его был чист, как заря. В углу отвисшего рта повисла капелька слюны.
И тут зазвонил телефон.

Инакенций провел пальцами по омертвевшему челу.
Пошатываясь, двинулся к тумбочке.
– Аа-ллло… – напрягшись, как при запоре, выдохнул в трубку.
– Хуяссе! – поразился Хам. – Пьян, что ле? Средь бела дня?!.



ИЗ ДНЕВНИКА ИНАКЕНЦИЯ

Итак, я, обожженный, в драных плавках и с раздраем на душе…
Нет, в принципе я разделял легкомысленное отношение окружающих к моей судьбе. Особо не болело – так, скованность в жестах и позах да большое желание купнуться и пропарить вчерашний многослойный хмель…
Неистощимые шутки-прибаутки сопровождали мои появления-передвижения. «Пойдем, спинку попарю!» – из них самая оскоминная.
Я чего-то пил, чего-то ел, в чё-то играл… И мучился вопросом – ну какого хера я затеял флирт в парилке? Столько мест, помещений и укрытий кругом! Ответа не было…
А к вечеру меня отвезли домой. Там строгая, с паскудинкой в личике Зайчуган оттранспортировала меня в больничку.
И вот я здесь.

Новый мир.
Распорядок дня – как у барона Мюнхгаузена: «Подъем – в 8 часов утра. Разгон тараканов в голове, установление боевого настроя. С 9 до 10 – подвиг»…
Да…
И все-таки я с благодарностью принимаю пас судьбы, открывшей мне эту новую грань мира.

Удивительно – как много миров сосуществуют во времени и в пространстве! На ограниченном участке бытия уживаются, практически не пересекаясь, мир рекламы – с его суетой, амбициями и бюджетами; мещанский мир – с авансом-получкой, коврами на стенах и бытовым пьянством; студенческий мир – с открытыми глазами, перегрузками и отсутствием границ всему и вся; мир бомжа-алкоголика – самый простой и стройный, потому что один имеет четкую цель…
Полноценность существования тем выше, чем к большему числу миров мы можем причаститься. Например, основную часть времени/сил ты отдаешь миру литературы – самодостаточному, завораживающему своей безграничностью. Утомившись этим калейдоскопом, ныряешь, по совету Наполеона, в мир ночных автогонок – адреналиновый, дерзкий и увлекательный. Отдых – это не бездеятельность, отдых – это перемена впечатлений…
А ведь есть всегда, скользит рядом, овевает параллельным крылом мир спорта, и мир музыки, и мир алкогольного туризма, и…
Но это все же понарошку. Потому что без проникновения, реального погружения, искреннего интереса (а на все нужно время, время!) никакой мир не постичь…
И вот, оказывается, есть такой – больничный мир.
Наличествует и проникновение, и погружение, появляется масса времени, а шкурная естественная забота рождает искреннейший интерес…

Итак, я попадаю в новый мир.
Все привычные ценности перевернуты. Они просто заменены!
Вчера ты мечтал о Нобелевке, симпатичной одноклубнице, реализации очередного бизнес-проекта, ремонте машины, победе «Ливерпуля» и сне после обеда – а сегодня вожделеешь пережить перевязку, безболезненно улечься в кровать, быстро уснуть и скорее выздороветь.
Налицо… хотел было сказать – примитивизация… но нет, не буду…
Происходит настоящая переоценка базовых ценностей!

Лучшие книги и умные люди втолковывают в тебя десятилетиями набор простых вещей – но ты отмахиваешься от них, как бык от слепней, пока тебе: хлоп! – не попортит шкурку, не переломит косточку, не ушибет головку или не прихватит сердчишко…
Ты мудреешь моментально.
Враз.
Будто из бочки мудростью окатило.
Да-а… Как все ловко устроено природой…
Всем необходимо попадать в больничку – но только чтобы обязательно было больно.
Хм…
А вся ирония и красота ситуации: только отпустит, только заживет – и человек все забывает, и бросается сломя голову в привычную кутерьму! А то, что остается на донышке памяти, добавляет в жизнь страха, неуверенности, увеличивает и так довольно обширную трусость…

Граждане!
Никогда не попадайте в больничку!
Если чё – лучше сразу в морг.
Tags: литература
Subscribe

  • Душа и деньги

    Я подумаю об этом завтра Скарлетт О ’ Хара Мне тут один френд в ЖЖ написал – дык ты, мол, романист, тебе деньги плотют? И…

  • Самый проклятый вопрос

    Если у вас есть сад и библиотека, у вас есть все, что вам нужно Марк Туллий Цицерон «To Varro, in Ad Familiares IX, 4» Каждое…

  • О везении

    Кому повезет, у того и петух снесет Глеб Жеглов Усаживаясь на балконе с карандашом и кружкой, накидываю лапсердачок, укоризненно глядя на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments