Арчи (archi_dotby) wrote,
Арчи
archi_dotby

ПрОжог. Третий пост

Нас можно обвинить в чем угодно – но только не в том, что мы жили скучно
Лаки Лучиано



Инакенций, сладко выспавшись и проигнорировав смешной больничный ужин, шел гулять. Через полчасика приедут Душка с Феей… Инакенций встрепенулся и сдул с плеча воображаемую пылинку.
Третий пост зиял пустотой. На длинном медсестринском столе помимо журнала, придавленного штативом с пробирками, и приемника цвета детского поноса лежал разверстый учебник французского языка – видавший виды, с многочисленными желтенькими закладочками. Тут же громоздился словарь. На стуле висел белоснежный халатик с дерзким вырезом…
«Хо-хо! – сверкнуло в мозгу у Инакенция. – Мадам!.. Хотя, скорее – мадмуазель!..»

Без всякой задней мысли… хотя кто его, прохвоста, знает… Инакенций перегнулся через стол.
В кармане халатика перламутрела ракушка телефона.
Инакенций воровато оглянулся.
Тихо…
Якобы в задумчивости опершись о стол, он молниеносным (насколько позволяли бинты) движением цапнул мобильник из халатика.
Секунду разбирался с блокировкой.
Быстро набрал номер.
Замер…
По ноге завибрировало.
– Йесс!!! – оглушительно шепнул он пространству и вбросил ракушку на место.
За углом послышались шаги, мелодичный голос кому-то объяснял, как пользоваться электронным градусником – а третий пост уже снова был пуст.

– A toi… – пропел Инакенций и впрыгнул в лифт.

* * *

Инакенций прогуливался вдоль больницы и, по обыкновению, занимался классификацией окрестных женщин.
Разработанная им система была стройной, без излишнего разветвления.

Все женщины, по Инакенцию, делились на «светлых» и «темных». Это – чистая наука, безо всяких сантиментов. Если же включить эмоциональную сферу, нравится – не нравится, то, в положительном смысле, Инакенций разделял их на «пушистая» – «гладкая», а коль впечатлялся отрицательно, «мохнатая» – «скользкая». Ежели же девушка заставляла обратить на себя пристальное внимание, Инакенций шел еще глубже. Блок-схема усложнялась. Существовали, скажем, подвиды «весенняя», «осенняя», «неопределенная пора». «Весенняя» могла быть только «пушистой» или «мохнатой», соответственно – «светлой»; «осенняя» – лишь «гладкой» либо «скользкой», и уж конечно – «темной»… Когда женщина вызывала стойкий интерес, Инакенций пытался различить – «донор» она или «вампир». В особо клинических случаях Инакенций решал – «нейтральна» или «опасна»…

Инакенций как раз увлекся определением одной миловидной фельдшерицы, устало курящей у «Газели» скорой помощи, когда перед ним вырос грустный мужчина. Фиолетовый бланш на щеке, пластырь на лбу, загипсованная рука – определенно, свежий клиент травматологии. Мужчина, глядя Инакенцию в глаза, медленно нагнул голову.
Инакенций, оторванный от дела, смешался, хлопнул ресницами…
Мужчина, не моргая, поднял брови.
Инакенций расширил глаза.
Мужчина погасил взгляд и беспомощно оглянулся в сторону.
Там на лавочке сидел будто бы брат-близнец – такая же общая пошарпанность, синяки, пластырь, только в гипсе уже нога.
Близнец пожал плечами.
И тут Инакенций понял и аж умилился.
Да он же избран! Он удостоен высокой чести быть приглашенным в узкий мужской круг, в закрытый клуб под названием «На троих»!
– Не, мужики… – Инакенций приложил руку к сердцу. – Сильно занят…

* * *

Вечер выдался воздушным и обещающим. Душка и Фея привезли коньяк и кальян. Август шептал…

– Удивительно мне состояние духа врачей скорой помощи! – разглагольствовал Инакенций, разомлевший от употребляемых ядов. – Вот имеешь ты специализацию по ожогам. И чё: от звонка до звонка мотаешься по вызовам, ни дня ни ночи, ебеня и проспекты – и спасаешь-вытаскиваешь поврежденный народ… А от него, как правило, дурно пахнет, он есть употребивший алкоголь, штаны с пузырями на коленях и каемки под ногтями…
– Я представляю себе, – вещал Инакенций, эпически помавая забинтованной рукой, – они проходят/просиживают/пролеживают нескончаемой чередой разнообразных оттенков серого с кровавым подбоем. Ты им помогаешь, помогаешь… А они всё есть и есть! И, подозреваю я, начинаешь ты от этого ахуивать. Сначала устало-тихо, а потом… А вот потом? Ну, правда?
– Если рассуждать метафизически, – не унимался Инакенций, как-то не соображая, что мужчины, склонные к философии – не самые интересные люди для молоденьких девушек, – надо такого врача двигать – в другую область, на новую ступень… В администрацию переводить, или пересаживать из автомобильного кресла в кабинетное, что ли? – Инакенций хлебнул и затянулся. – А то ведь мысли о бренности сущего, о бессмысленности и суете поразят его неотдохнувшую голову – и чё тогда?
– Короткость нашей жизни спасает! – Инакенций пригорюнился, не замечая окружающего прощального летнего волшебства. – Люди и женщины – существа цикличные, конвейерные, привычно-ритуальные… По молодости помятутся, побунтуют… Потом привыкнут и уже изменения воспринимают как западню…
– Да блять! – взвился вдруг Инакенций и больно хлопнул себя по ноге. – Даже, прости, Господи, творческая, нахрен, интеллигенция… Ну ведь чем не устоявшаяся рутина – сочиняешь роман. Пишешь, набираешь, правишь, балдеешь… Пишешь, набираешь, правишь, балдеешь… Тьфу!

Душка с сомнением смотрела в обволакивающую ночь… Фея зевала, целомудренно прикрыв ротик ладошкой… Инакенций понял, что нагрубил и проштрафился. Вспомнилась вдруг бессмертная чеховская фраза – «она скучала и морщилась, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы»…

* * *

Инакенций возвращался к себе с чувством смутного неудовлетворения. Путаные больничные коридоры под дежурным тревожным освещением выглядели лабиринтом Минотавра, а Инакенций был из тех обреченных афинских юношей и девушек, коих доставляли сюда на съедение. Правда, девушки…

Девушка сидела на 3-м посту. Халатик с дерзким вырезом обнимал ее за плечи, бэджик топорщился на…
Медсестра прилежно занималась французским языком.
«Хо-хо!» – взорвалось в Инакенции.
– Простите, мадмуазель – парле ву франсэ? – сказал Инакенций, остановившись напротив стола, первое пришедшее в голову.
– Уип, мсье, – просто сказала Мадмуазель и долго посмотрела на Инакенция.
– Дас ист фантастиш! – не нашелся что возразить Инакенций и ушел.

Завернул за угол. Прислонился к стене. Подождал, пока нормализуется пульс. Достал телефон. Почесал им забинтованную руку…
Новая SMS.
«Найди меня. Эрогенная точка».
Отправить.
Напряженно замер…
За углом слабо пискнуло.
Инакенций на гигантских цыпочках скрылся.

* * *

В палате Гусь с Товарищем, устроившись возле подоконника, пили горькую. Настойку.
Товарищ, вполне порозовевший после утренней экзекуции, уложил свою культю на подушку и нежно ее поглаживал. На наволочке отчетливо зиял штамп «ВЗРОСЛЫЕ ОЖОГИ».
Инакенций поперхнулся и немедленно проверил свое постельное белье. Так и есть: и простыни, и наволочка, и полотенце особенно… Все испещрено зловещими надписями в траурной рамке! «Надо стырить при выписке», – подумалось мимолетно.

Инакенцию налили. Он рассеянно выпил, не вслушиваясь в болтовню Товарища…
О! Ёпта!! Идея!!!
Сорвавшись с места, он грохнул дверью туалета, плюхнулся на унитаз и запибикал клавишами мобильника.
– Слышь! Срочное дело! Как будет по-французски – «у меня не было секса шесть дней»?

* * *

Ночь вступила в свои права. Бесчеловечный перекресток у гастронома (ни души!) потерянно моргал желтыми светофорами. Проехал шальной, насквозь освещенный троллейбус, и внутри, как в аквариуме, кто-то напоказ целовался. В доме скорби, как в методично решаемом кроссворде, пара за парой гасли окна. В палате №6 они и не зажигались.

Гусь с Товарищем романтически курили за шторой. Инакенций, оседлав тумбочку, долгим взглядом смотрел на плоские, почти осенние звезды и равномерно прихлебывал коньяк из горлышка. В груди теснилось. Ступня барабанила по полу.
Скрипнула дверь. В ярком прямоугольнике чернела точеная фигурка с подносиком в руках.
– Укольчик… – неуверенно выговорила Мадмуазель во тьму. – Таблетку…

Из мрака вдруг выдвинулось, как в фильме ужасов, бледное лицо с глубокими тенями и горящими глазами.
– Мадмуазель, – замогильным голосом сказал Инакенций. – Же не па йю де секс де пюи сис жур!



ИЗ ДНЕВНИКА ИНАКЕНЦИЯ

До чего хрупкое, нежное создание – человек…
А живет-то, пыжится, понтуется, планы вселенские строит, а то и, чего доброго, осуществляет! Море по колено, звезда с неба и мир в кармане…
И вдруг какая ложка смолы, или стакан кипятку, или камушек горячий – и корчится бессильно, мучится невыразимо, слабый и жалкий…
Тем, блять, и прекрасен – противоречием бунтующего духа и тужащейся плоти.

«Пасмурное» утро началось хорошо. Я очнулся в предбаннике на кожаном диване, этому обстоятельству не то чтоб удивился… Так, воспринял с некоторым сожалением – вот, мол, нажрался, сцуко, вырубился, алкаш, всех девок прощелкал…
Потянулся…
Аёечки! – как поется в одной песенке…
Спина прилипла к дивану. Присосалась просто. И равномерно-насыщенно горела. Глаза упали на левую руку, как-то неестественно вытянутую. По всей длине ее лопнула и разверзлась кожа – точь в точь переваренная сарделька. И вокруг, повсюду какие-то бинты, скомканные какие-то тампоны – неприглядного использованного вида…
Изумление мое развиться до степени болезненной не успело – в предбанник вошли Хам и Пернатый. Они несли с собой пиво и рыбу – и дисгармония мгновенно переключилась в фоновый режим. Осталась только ЖАЖДА…
– Ну? – выдохнул я, осушив первый стакан.
– Чё? – насторожились мои заботливые товарищи.
– Рассказывайте! – я обвел себя и обстановку головой.
– Хуяссе! – они переглянулись. – С какого момента?
– Да… Блин… – я попытался почесаться левой рукой, но не осилил. – Помню дискотеку… Закат такой малиновый в речке…
– Ну, там и у меня было парочку разрывов, – заявил Пернатый, отрывая рыбий хвост. – Но когда ты на печку приземлился…
– Это… – я отчего-то не мог до конца сообразить. – В парилке?!
Они переглянулись снова и, наперебой, захлебываясь, заговорили:
– Сбежались все бабы… На диван вот этот тебя уложили… Кудах-тах-тах, кудах-тах-тах… Кто-то ревет: «В больницу его!» – а ни одного трезвого водителя… Тут Юля – всех нафиг! – физраствору развела, давай тебе раны промывать, «Пантенолом» пшикать…
Я принялся осторожно себя ощупывать.
– Но круче всего было другое! – заливался Хам. – Ты – такой умирающий лебедь, глазки закатил, разрешает себя ворочать безропотно, прочувствованные стоны… Тут приходит Вичка, на корточки возле дивана присаживается и говорит: «Кеша… Ну, Кеша… Ну, что сделать, как тебе помочь? Ну хочешь – я тебе минет сделаю!»
Я хлопнул глазами.
– …И тут происходит преображение! – Хам перешел на патетический тон. – Этот смертельно раненный вдруг открывает глаза, вскидывается… Да! – говорит. – Немедленно! Рюмку водки, сигарету и минетчицу для облегчения страданий!
К бане, я заметил, начал подтягиваться народ, привлеченный царящим внутри оживлением.
– Не, это все круто, – говорю, вытирая слезы смеха. – Но чё ваще случилось-то?
– Я думаю, – Хам подмигнул, – это тебе лучше всего у Вички и поинтересоваться…

Я явился народу в драных плавках, зияя обширными, как выяснилось, ранами – и был встречен аплодисментами. За дощатыми столами вовсю шел опохмел – пиво, супчик, а кое-где и водочка… Лето жмурилось и гомонило…
Вичка встретила меня иронично-грустным взглядом.
– Должен был быть секс, – расставила она точки над «ё», – но ты упал на камни!
Tags: женщины, литература
Subscribe

  • Белочка в колесе

    После краткой свободы возвращение в темницу еще тяжелее Марк Твен «Приключения Тома Сойера» Вот ты выпил. Хорошенько –…

  • Жызнь-спорт

    Жизнь отдана без остатка, и хочется узнать, в хорошие ли руки она попала Илья Ильф, Евгений Петров «Чаша веселья» Воскресным…

  • Про Ночь

    Земные блага надо обращать в дым, такая и только такая жертва угодна Господу Густав Майринк «Ангел западного окна» Нонче полночи…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments